Но, во-первых, ноги у меня не красные, а бледно-розовые, это цвет мечты и нежности, а красный цвет — это цвет крови и насилия. Именно такого цвета и было лицо полковника Вараксы, когда его поволокли прочь из Главного государственного зала, он, полковник, был тогда весь в крови — и лицо, и мундир, — но всё продолжал злобно выкрикивать: «Чтоб ты сдох, красноногий, чтоб ты сдох!». Вот до чего, оказывается, ненавидел меня полковник Варакса, которому я ровным счетом ничего не сделал.

И не только ему, но и всем другим людям — как военным, так и штатским — я никогда ничего плохого не делал. Да и как я мог сделать? Кому, скажите на милость, я мешал или вредил? Я ведь по целым дням беспечно прыгал с жердочки на жердочку, чирикал свои незамысловатые, прямо скажем, дурацкие песенки — вот и все. Какой кому от этого может быть вред? Или я их объедаю, обпиваю? Так ведь нет — я кормлюсь одними объедками с генеральского стола и пью только его слюну, которую если бы не пил, генерал выплевывал бы на пол, и оттого была бы лишняя работа горничной.

Хотя какая горничная? Ее давно здесь и в помине нет. После того как горничная исчезла, у нас в кабинете прибирал сержант Небарашка — это был очень преданный генералу человек, они с ним из одной деревни. Он, этот Небарашка, и ко мне неплохо относился. Правда, подходить к моей клетке генерал ему в первый же день строго-настрого запретил. Сколько я себя помню, генерал всегда лично чистит мою клетку. В любые, даже самые трудные для Государства часы генерал находит для этого время. И делает он это очень тщательно. Так ведь это я, ничтожная птичка, чего, казалось бы, обо мне заботиться? А сержант Небарашка, тот ведь и за генералом вскоре стал не очень-то тщательно ухаживать. Так, например, уже на третий месяц службы он посчитал ненужным подметать под диваном, а прочий сор не выносил, как то было положено, за дверь, а выбрасывал прямо в окно. Вот каким он стал ленивым и нерадивым!